О'ХАЙ!

 


 

Владимир Маканин.

 


Андеграунд, или герой нашего времени.

Поставлю первый вопрос, лишь поставлю, ибо ответить на него не обещаю: О чем эта книга? О карательной медицине? ("Есть нейролептики - нет Пророков"). Да, о карательной медицине и об отдельной личности посреди стада скота. Он не захотел жить в стаде, есть, пить и подавать голос только по команде "Голос!" Он не успел понять: если твое "я" проснулось, - забьют, заколят, залечат до состояния не скота уже, а растения.

Наверное, и о ней, о психиатрии. О ее жертвах. О брате Вене, ум которого насильно ввергли в детство, по приказу из КГБ, лишили его взрослой личности, превратили брата Веню чуть ли не в капусту. Да, об этом. О том еще, что психиатрия и поныне стоит на службе у власть имущих(!).

Может быть, книга о стукачах, о внештатных сотрудниках КГБ? Да. Автор убедил меня. Они заслужили свою жизнь и такую смерть, как в романе. Ведь на их совести брат Веня ("Он их - именно этого они и хотели, сами хотели и добивались, когда тридцать лет назад его залечивали: забрать себе его "я"). Чем такое преступление лучше средневековых пыток с отрубанием рук и ног? Лишить мозга лучше ли? Это они, стукачи были тем инструментом подавления в годы застоя. Их руками создавалась несвобода. Руками, что нажимали в кармане на кнопки диктофона: "Хорошо, что вы нам позвонили:" И смерть им за это? Без сомнения! То есть даже вопрос такой у главного героя не возникает. Какое такое "не убий"? Вполне даже "убий"! Они заслужили смерти. А совесть? Петровича (главный герой романа) совесть не гложет по поводу совершенного убийства, спокойная совесть.

Как же спокойна? А срыв? А психушка? Да, был срыв и последующая психбольница, но почему? Из-за чего? - Из-за Слова. Новое поколение учится жить без Слова! Вот в чем ужас! Вот в чем источник кошмаров Петровича: ":вы даже на чуть не представляете себе (а я, мол, уже представляю), что значит остаться без Слова, жить без Слова".

Или эта книга о литературе? О том, что действительные литераторы (как действительный член-корреспондент и далее), то есть настоящие писатели должны быть свободными от важных должностей, от массового признания, от денег и от достатка вообще. Истинный литератор - бездомный и безработный Петрович. А в чем состоит сама русская литература? В бумажном издании авторской книги? В рукописи, написанной в единственном экземпляре? Вряд ли! Сегодня в деревенском туалете разброшюрованная книжка некого советского автора (наверняка, еще живого) используется в качестве украшенной буквенным узором пачки салфеток, скажем так. Так же используют газету. Потому что газеты и подобные книги написаны на один день, на один раз. Впрочем, этот пример уже не из романа, а из реальной нашей жизни. Так вот, не в издании книги, оказывается, суть русской литературы. Петрович не имеет ни одной (ни единой) публикации. Он уже и не хочет печататься, хоть предлагают. Это уже лишнее, перебор, ибо суть русской литературы - в способности подобных же Петровичей видеть мир таковым, каким только они умеют его видеть. Даже рукопись необязательна для того, чтобы возникла литература. Да, это так. Можно кивнуть автору в знак согласия, как плавно и ритмично кивают нам со страниц романа психические больные, сидя на койках. Почему? Как это литература без рукописи? Сейчас постараюсь ответить (то есть как я понял ответ автора).

О ком эта книга? Что за герой нашего времени такой, этот Петрович? Кто он такой? Может быть, на самом деле это Семеныч (Владимир Семенович Маканин)? Или был некий прототип? Впрочем, это также неважно. Все равно, писатель всегда о своем, о наболевшем в его душе. Потому и о нашем, всенародном, об общем, то есть об общажном. Если бы писатель только о своих личных переживаниях нам рассказывал, то и тогда речь шла бы и о нас. Ведь все мы - большая общага, общажники.

Пусть главный герой романа - бомж. Он же писатель из тех, кто всю жизнь писал, но так и остался до старости ни при власти и ни при деньгах. С одной лишь литературой наедине, даже без читателей. Печатную машинку за собой всюду волочит, как талисман. Почему же его по инерции называют писателем? Он же не пишет более. Да потому, что остальные персонажи романа, общажники, книг не читают. Писатель для них существует как таковой, как особенный человек, который видит мир иначе. И за то ему спасибо. Это нормальный в представлении общажников писатель, который существует сам по себе, отдельно от книг и рукописей.

Андергаунд - это подполье. Это нечто темное, подземное, бессознательное. Говоря языком психологии (а часть действия все-таки проходит в психиатрической больнице среди психологов-психиатров), писатель - это бессознательное народа, не нужное народу повседневно, но обязательная для нормального человека (народа) составляющая часть психики. Без писателя (даже без такого, именно без такого) народ сходит с ума, становится ДУШЕВНО БОЛЬНЫМ.

Вся страна в представлении писателя (Петровича или Владимира Семеновича) - это общага, в которой всем есть комната или хотя бы угол:

"Мы - подсознание России. Нас тут прописали. При любом здесь раскладе (при подлом или даже самом светлом) нас будут гнать пинками, а мы будем тыкаться из двери в дверь и восторгаться длиной коридора! Будем слоняться с нашими дешевыми пластмассовыми машинками в надежде, что и нам отыщется комнатка в бесконечном коридоре гигантской российской общаги".

Коридор - вот основная структурирующая ось русского общества. Все здесь живут коридорами. Основное население, общажники - коридорами. Они различаются этажами (социальная стратификация?) и корпусами. Богатая часть общества также живет коридорами. Богатенький Дулов в номере гостиницы, где коридор, правда, с коврами и номера на дверях ровнее висят. Отдельный дом он строит. Так то аллегория. Это может быть не дача в Подмосковье, а вилла в Испании на берегу Антантики с видом на запад. Дулов - такой же как все Общажник

И в психиатрической больнице жизнь строится вокруг коридора. Только стены в отделении "буйных" выкрашены в другой цвет, нежели у "тихих". Но эта деталь не более отличает два отделения, чем общагу от гостиницы. Даже последнюю сцену автор поместил в коридор больницы, на порог приемного отделения, с двух сторон от порога. Художник и писатель остаются в разных коридорах.

Брата Веню (художника) уводят санитары. И Петрович констатирует: "его нет, его "я" не существует, нет моего брата". Художник погиб, то есть в нем погиб художник. Иное дело писатель. Он выжил. Он смог лечь на дно, уйти в подполье. Его "я", пусть и отягощенное двумя убийствами (кавказца и стукача), сохранилось. И Петрович остался (стал) выражением "я" всех общажников. Наверное, в этом и состоит призвание литератора: без публикаций, даже без рукописей всегда сохранять способность мыслить и чувствовать (именно: чувствовать!) за всех. Только писатель может отстоять, сохранить национальное самосознание общажников, то есть русского народа (убил оскорбившего его, - "фук!" - кавказца), только писатель в силах освободить народное сознание от остатков тирании (убил стукача). Эти две смерти являются аллегорическим (ибо тут нет призыва бить кавказцев или сотрудников КГБ, упаси Боже) освобождением и очищением народного духа. Дух народный живет Петровичем. Но брата Вени рядом нет. Может быть, так изображены все потерявшие душу творцы, которые оторвались от своего народа, съехав отсюда, из нашей общаги?

Еще глубже структуру романа выстраивать что-то не хочется. Рисовать схему композиции, которая висела листом ватмана на стене перед автором. Ее не так уж важно теперь восстанавливать. Почему? - Да потому, что Маканин искренен в каждой написанной строчке. В каждом его слове чувствуется сопереживание. Это ж вам не Пелевин какой (прости, Господи!), у которого нет ничего кроме мыслительно-рассудительных холодно-разумных конструкций. Там в схемах и конструкциях покопаться - отдельное удовольствие за неимением другого. А Маканин - это о душе.

Текст в электронном виде есть по адресу:

http://kulichki.rambler.ru/moshkow/MAKANIN/underground.txt

Кавказский пленный.

Современный литературоведческий авторитет Василий Аксенов говорил о Маканине как о современном писателе, которого он читает, выделяя его из длинного списка ныне пишущих. И вот я читаю рассказ в недоумении: что тут особенного. И слог нечеток, и образы размыты, и гипербол с метафорами не хватает в сравнении с какой-нибудь Татьяной Толстой. Не понимаю!

Так и читал до конца, а уже в самом конце рассказа вдруг в моей душе вырос помимо моей воли, где-то очень глубоко внутри, то есть бессознательно, пророс и расцвел пышным цветом цельный образ этой бессмысленной войны, более ясный образ, чем те, которые украшены мириадами гипербол.

Вот те раз!

Нет, образы, конечно, достаточно прописаны, но мимоходом брошены: и солдат Рубахин, и Вовка-стрелок, и одинокая истомившаяся по мужику женщина, и удушенный главным героем молодой красивый кавказец, и старшина Береговой, и подполковник, продающий боевикам оружие (а может быть, тут дело в семантике слова: раз боевое оружие, то его надо продать боевикам), - все портретно точно, но несколько размыты краски, как во сне бывает. Это значит, что писатель пишет то, что видит бессознательным скольжением мысли, не выдумывает, не сочиняет, а как гитару настраивает себя на лад будущего рассказа и списывает оттуда (да, именно: ОТТУДА), списывает теми словами, какие под руку подворачиваются. И, правда, гений он.

А если по существу говорить, то рассказ, конечно же, сочинен, четко продуман и выстроен. Сюжет его относится к ряду сюжетов, опирающихся на первоначальную архаичную психическую форму, которую можно было бы обозначить как "Подвиг Сизифа". Первой известной нам реализацией этого сюжета является одноименный миф о Сизифе. Герои рассказа в течение всего авторского повествования совершают множество различный действий, сопряженных с риском для жизни, - и товарища хоронят, и боевика убивают, - а в конце текста выясняется, что ничего-то они не достигли: на том же месте машина, ни на сантиметр не сдвинулась с перевала. Да и перевал как место разрешения всех конфликтов рассказа Маканин, видимо, выбрал сознательно: Сизиф докатывал камень до вершины, и он оттуда скатывался. Смзифа боги наказали за то, что он открыл их тайну. А в рассказе "Кавказский пленный", в самом его финале солдат Рубахин силиться понять тайну манящих его гор и не понимает.

Исходная психическая архаическая форма, положенная в основание сюжета, диктует и особенности языка. Какие могут тут быть гиперболы с метафорами, когда суть сюжета в бессмысленности поступков героев?! Эти поступки просто-таки нельзя восхвалять и приукрашивать. Рассказ по определению должен быть выдержан в умеренных тонах. Любое употребление гипербол окажется избыточным.

"Подвиг Сизифа" диктует и все особенности структуры рассказа. Здесь завязка сюжета чрезвычайно логично и органично завершается развязкой, при том любопытном обстоятельстве, что между ними (завязкой и развязкой) сюжетная линия полностью распадается на отдельные мелкие сюжетные штрихи, - тугой канат расплетается на тонюсенькие легко рвущиеся ниточки. Фабула множественна, и читатель переживает особенное удовольствие, когда все ее нити к концу рассказа снова сплетаются в единый канат. Читательская догадка однако не требует слишком сильного напряжения интеллекта, она дается относительно легко. Только в самом конце рассказа читателю становится понятно, куда и зачем так долго ходили два солдата. Они искали и не нашли. Почему? Потому что ничего осмысленного нельзя найти на бессмысленной войне.

"Внутренности" рассказа составляют параллельные линии, которые, как было сказано, соединяются лишь в конце. Их переплетение в тексте и составляет главный интерес. В каждой из этих мелких сюжетных линий описывается отдельный конфликт. Пары, образующие каждый конфликт, существуют автономно, но их сочетание неминуемо создает образ главного конфликта, который напрямую (так, чтобы процитировать одним куском) в тексте не описан.

Да простит меня читатель за каламбур (не примите за тавтологию): главный конфликт рассказа сводится к военному конфликту, в котором нет главной составляющей - человеческого конфликта. Тут нет остервенения! Нет врага! Все частные конфликты описаны почти как бытовые. Подполковник, царящий во всей долине, с упоением беседует за сытным обедом и за чашкой чая чуть ли не с лидером боевиков, хозяином гор. Они по-деловому договариваются об обмене оружия на продовольствие.

Солдат Рубахин буквально возлюбил пойманного им же боевика ("Возлюби ближнего своего как себя самого"). Вовка-стрелок, целясь через оптический прицел, не смеет стрелять по боевикам с оружием в руках, а лишь разбивает зеркало, перед которым бреется один из них. Или вот еще момент: своего бойца ефрейтора Бояркова (пьяницу, которого товарищей по оружию недолюбливают) и собственноручно удушенного боевика молодого кавказца солдаты хоронят на одной поляне (братская могила?). Кругом горы оружия, но Рубахин убивает пленного голыми руками! Этот акт, пожалуй, и составляет кульминацию рассказа. Полюбил человека и удушил своими же руками.

Все тут от захоронения своего товарища в самом начале рассказа до недвижно застывшего на перевале грузовика бессмысленно. Сизиф с большими труда закатил камень на вершину - камень тут же покатился под горку.

Текст взят с адреса:

http://www.friends-partners.org/~afarber/makanin/index.html

Смотрите также:

http://koi8.russia.agama.com

 http://www.simplex.ru/lit.html

http://koi8.russia.agama.com/r_club/journals/novyi.mir/contens.htm

"О'ХАЙ!"

Почту кидать сюда

"Русский переплет"